Главная страница сайта бильярдной фабрики
				«Пирамида 26»
              Оптовикам                           О нас                           Прайс-лист                       Доставка и оплата                       Контакты              
Ваша корзина
Товаров: 0
Сумма: 0 руб.
Каталог


 
 

Лев Толстой ЗАПИСКИ МАРКЕРА

1853-1855 гг.
     
      Так часу в третьем было дело. Играли господа: гость большой (так его наши прозвали), князь был (что с ним все ездит), усатый барин тоже был, гусар маленький, Оливер, что в актерах был, Пан были. Народу было порядочно.
      Гость большой с князем играли. Только вот я себе с машинкой круг бильярда похаживаю, считаю: девять и сорок восемь, двенадцать и сорок восемь. Известно, наше дело маркерское: у тебя еще во рту куска не было, и не спал-то ты две ночи, а все знай покрикивай да шары вынимай. Считаю себе, смотрю: новый барин какой-то в дверь вошел, посмотрел, посмотрел да и сел на диванчик. Хорошо.
      "Кто, мол, это такой будет? из каких, то есть", думаю про себя.
      Одет чисто, уж так чисто, что как с иголочки все платье на нем: брюки триковые клетчатые, сюртучок модный, коротенький, жилет плюшевый и цепь золотая, а на ней всякие штучки висят.
      Одет чисто, а уж из себя еще того чище: тонкий, высокий, волоса завиты наперед, по-модному, и с лица белый, румяный, - ну, сказать, молодец.
      Оно известно, наше дело такое, что народу всякого видим; и самого что ни есть важного, и дряни-то много бывает, так все хотя и маркел, а к людям приноровишься, то есть, в том разе, что в политике-то кое-что смыслишь.
      Посмотрел я на барина, - вижу, сидит тихо, ни с кем не знаком, и платье-то на нем новехонько; думаю себе: али из иностранцев, англичан будет, али ив графов каких приезжих. И даром что молодой, вид имеет в себе. Подле него Оливер сидел, так посторонился даже.
      Кончили партию. Большой проиграл, кричит на меня:
      - Ты, - говорит, - все врешь: не так считаешь, по сторонам смотришь.
      Бранится, кий шваркнул и ушел. Вот поди ты! По вечерам с князем по пятидесяти целковых партию играют, а тут бутылку макону проиграл и сам не в себе. Уж такой характер! Другой раз до двух часов играют с князем, денег в лузу не кладут, и уж знаю, денег нет ни у того, ни у другого, а все форсят:
      - Идет, - говорит, - от двадцати пяти угол?
      - Идет!
      Зевни только али шара не так поставь - ведь не каменный человек! - так еще норовит в морду заехать.
      - Не на щепки, - говорит, - играют, а на деньги.
      Уж этот пуще всех меня донимает.
      Ну, хорошо. Только князь и говорит новому барину-то, как большой ушел:
      - Не угодно ли, - говорит, - со мной сыграть?
      - С удовольствием, говорит.
      Сидел он, так таким фофаном смотрит, что ну! Куражный то есть из себя; ну, а как встал, подошел к бильярду, и не то: заробел. Заробел, не заробел, а видно, что уж не в своем духе. В платье, что ли, в новом неловко, али боится, что смотрят все на него, только уж форцу того нет. Ходит боком как-то, карманом за лузы цепляет, станет кий мелить - мел уронит. Где бы и сделал шара, так все оглядывается да краснеет. Не то, что князь: тот уж привык - намелит, намелит себе руку, рукава засучит, да как пойдет садить, так лузы трещат, даром что маленький.
      Сыграли две ли три партии, уж не помню, князь кий положил, говорит:
      - Позвольте узнать, как ваша фамилия?
      - Нехлюдов, - говорит.
      - Ваш, - говорит, - батюшка корпусом командовал?
      - Да, - говорит.
      Тут по-французски что-то часто заговорили; уж я не понял. Должно, все родство вспоминали.
      - А ревуар, - говорит князь: - очень рад с вами познакомиться.
      Вымыл руки и ушел кушать; а тот стоит с кием у бильярда, шарики поталкивает.
      Наше дело, известно, с новым человеком что грубей быть, то лучше: я взял шары да и собираю. Он покраснел, говорит:
      - Можно еще сыграть?
      - Известно, - говорю, - на то бильярд стоит, чтоб играть. А сам на него не смотрю, кии уставляю.
      - Хочешь со мной играть?
      - Извольте, - говорю, - сударь!
      Шары поставил.
      - На пролаз угодно?
      - Что такое значит, - говорит, - на пролаз?
      - Да так, - я говорю, - вы мне полтинничек, а я под бильярд пролезу.
      Известно, ничего не видамши, чудно ему показалось, смеется.
      - Давай, - говорит.
      Хорошо. Я говорю: - Мне вперед сколько пожалуете?
      - Разве, - говорит, - ты хуже меня играешь?
      - Как можно, - я говорю, - у нас против вас игроков мало.
      Стали играть. Уж он и точно думает, что мастер: стучит так, что беда; а Пан сидит да все приговаривает:
      - Вот так шар! Вот так удар!
      А какой!.. ударишка точно был, да расчету ничего не знает. Ну, как водится, проиграл я первую партию: полез, кряхчу. Тут Оливер, Пан с местов пососкочили, киями стучат.
      - Славно ! Еще, - говорят, - еще !
      А уж чего "еще" ! Особенно Пан-то за полтинник рад бы не то под бильярд, под Синий мост пролезть. А то туда же кричит:
      - Славно, - говорит, - пыль не всю еще вытер.
      Петрушка маркел, я чай, всем известен. Тюрин был да Петрушка маркел.
      Только игры, известно, не открыл: проиграл другую.
      - Мне, - говорю, - с вами, сударь, так и так не сыграть.
      Смеется. Потом как выиграл я три партии - у них сорок девять было, у меня никого
      - я положил кий на бильярд, говорю:
      - Угодно, барин, на всю?
      - Как на всю? - говорит.
      - Либо три рубля за вами, либо ничего, - говорю.
      - Как, - говорит, - разве я с тобой на деньги играю? Дурак!
      Покраснел даже.
      Хорошо. Проиграл он партию.
      - Довольно, - говорит.
      Достал бумажник, новенький такой, в аглицком магазине куплен, открыл, уж я вижу, пофорсить хотел. Полнехонек денег, да все сторублевые.
      - Нет, - говорит, - тут мелочи нет.
      Достал из кошелька три рубля.
      - Тебе, - говорит, - два, да за партии, а остальное возьми на водку.
      Благодарю, мол, покорно. Вижу, барин славный! Для такого можно полазить. Одно жаль: на деньги не хочет играть; а то, думаю, уж я бы изловчился: глядишь, рублей двадцать, а то и сорок потянул бы.
      Как Пан увидел деньги у молодого барина-то: - Не угодно ли, говорит, со мной партийку? Вы так отлично играете. - Такой лисой подъехал.
      - Нет, - говорит, - извините: мне некогда. - И ушел.
      И чорт его знает, кто он такой был, Пан этот. Прозвал его кто-то паном, так и пошло. День деньской, бывало, сидит в бильярдной, все смотрит. Уж его и били-то, и ругали, и в игру ни в какую не принимали, все сидит себе, принесет трубку и курит. Да уж и играл чисто... бестия!
      Хорошо. Пришел Нехлюдов в другой раз, в третий, стал часто ходить. И утром, и вечером, бывало, ходит. В три шара, алагер, пирамидку - все узнал. Смелей стал, познакомился со всеми и играть стал порядочно. Известно, человек молодой, большой фамилии, с деньгами, так уважал каждый. Только с одним с гостем с большим раз как-то повздорил.
      И из-за пустяков дело вышло.
      Играли алагер князь, гость большой, Нехлюдов, Оливер и еще кто-то. Нехлюдов стоит около печки, говорит с кем-то, а большому играть, - он же крепко выпимши был в тот раз. Только шар его и придись как раз против самой печки: тесненько там, да и любит он размахнуться.
      Вот он, не видал, что ли, Нехлюдова, али нарочито, как размахнется в шара, да Нехлюдова в грудь турником ка-ак стукнет! Охнул даже сердечный. Так что ж? Нет того, чтоб извиниться - грубый такой! Пошел себе дальше, на него и не посмотрел; да еще бормочет:
      - Чего, - говорит, - тут суются? От этого шара не сделал. Разве нет места?
      Тот подошел к нему, побледнел весь, а говорит, как ни в чем не был, учтиво так:
      - Вы бы прежде, сударь, должны извиниться: вы меня толкнули, - говорит.
      - Не до извинений мне теперь: я бы, - говорит, - должен выиграть, а теперь, - говорит, - вот моего шара сделают.
      Тот ему опять говорит:
      - Вы должны, - говорит, - извиниться.
      - Убирайтесь вы, - говорит. - Вот пристал!
      А сам все на своего шара смотрит.
      Нехлюдов подошел к нему еще ближе да за руку его.
      - Вы невежа, - говорит, - милостивый государь!
      Даром что тоненький, молоденький, как девушка красная, а какой задорный:
      глазенки горят, вот так съесть его хочет. Большой-то гость мужчина здоровый, высокий, куда Нехлюдову!
      - Что-о? - говорит, - я невежа!
      Да как закричит, да как замахнется на него. Тут подскочили, кто был, за руки их поймали обоих, растащили.
      Тары да бары, Нехлюдов говорит:
      - Пусть он мне удовлетворенье даст, он меня оскорбил, дескать, - т. е. дуэль хотел с ним иметь. Известно, господа: уж у них такое заведение... нельзя!.. Ну, одно слово, господа!
      - Никакого, - говорит, - удовлетворенья знать не хочу! Он мальчишка, больше ничего. Я его за уши выдеру.
      - Ежели вы, - говорит, - не хотите драться, так вы не благородный человек. А сам чуть не плачет.
      - А ты, - говорит, - мальчишка: я от тебя ничем не обижусь.
      Ну, развели их, как водится, по разным комнатам. Нехлюдов с князем дружны были.
      - Поди, - говорит, - ради Бога, уговори его, чтобы он, то есть, на дуэль согласие сделал. Он, - говорит, - пьян был; может, он опомнится. Нельзя, - говорит, - этому так кончиться.
      Пошел князь. Большой говорит:
      - Я, - говорит, - и на дуэли, и на войне дрался. Не стану, - говорит, - с мальчишкой драться. Не хочу, да и шабаш.
      Что ж, поговорили, поговорили, да и замолчали; только гость большой перестал к нам ездить.
      Насчет этого, то есть канфузу, какой петушок был, амбиционный был... то есть, Нехлюдов-то... а уж что касается чего другого прочего, так вовсе не смыслил.
      Помню раз:
      - Кто у тебя здесь есть? - говорит князь Нехлюдову-то.
      - Никого, - говорит.
      - Как же, - говорит, - никого?
      - Зачем? - говорит.
      - Как зачем?
      - Я, - говорит, - до сих пор так жил, так отчего же нельзя?
      - Как: так жил? Не может быть!
      И заливается-хохочет, и усатый барин тоже хохочет. Совсем на смех подняли.
      - Так никогда? - говорят.
      - Никогда.
      Помирают со смеху. Я, известно, сейчас понял, что они так над ним смеются.
      Смотрю: что, мол, будет из него?
      - Поедем, - говорит князь, - сейчас.
      - Нет, ни за что! - говорит.
      - Ну, полно! это смешно, - говорит. - Выпей для куражу, да и поедем.
      Принес я им бутылку шампанского. Выпили, повезли молодчика.
      Приехали часу в первом. Сели ужинать, и собралось их много, что ни есть самые лучшие господа: Атанов, князь Разин, граф Шустах, Мирцов. И все Нехлюдова поздравляют, смеются. Меня позвали. Вижу - веселы порядочно.
      - Поздравляй, - говорят, - барина.
      - С чем? - говорю. Как бишь он сказал? с посвещением ли, с просвящением ли, не помню уж хорошенько.
      - Честь имею, - говорю, поздравить.
      А он красный сидит; улыбается только. То-то смеху-то было!
      Хорошо. Приходят потом в бильярдную, веселы все, а Нехлюдов на себя не похож:
      глаза посоловели, губами водит, икает все и уж слова не может сказать хорошенько. Известно, ничего не видамши, его и сшибло. Подошел он к бильярду, облокотился, да и говорит:
      - Вам, - говорит, - смешно, а мне грустно. Зачем, - говорит, - я это сделал; и тебе, - говорит, - князь, и себе в жизнь свою этого не прощу.
      Да как зальется, заплачет. Известно, выпил, сам не знает, что говорит. Подошел к нему князь, улыбается сам.
      - Полно, - говорит, - пустяки!.. Поедем домой, Анатолий.
      - Никуда, - говорит, - не поеду. Зачем я это сделал?
      А сам-то заливается. Нейдет от бильярда, да и шабаш. Что значит человек молодой, непривычный.
      Таким-то родом езжал он к нам часто. Приезжают раз с князем и с усатым господином, который все с князем ходил. Из чиновников или из отставных каких он был, Бог его знает, только Федоткой его все господа звали. Скуластый, дурной такой, а ходил чисто и в карете езжал. За что его господа так любили, Бог их ведает. Федотка, Федотка, а глядишь - его и кормят, и поят, и деньги за него платят. Да уж и шельма же был! проиграет - не платит; а выиграет, так не бось!
      Уж его и ругали-то, и бил в глазах моих гость большой, и на дуэль вызывал... все с князем под ручку ходит.
      - Ты, - говорит, - пропадешь без меня. Я Федот, - говорит, - да не тот.
      Шутник такой! Ну, ладно. Приехали, говорят;
      - Давай алагер втроем составим.
      - Давай, - говорит.
      Стали играть по три рубля ставку. Нехлюдов с князем тары да бары.
      - Ты, - говорит, - посмотри, какая у нее ножка. Нет, - говорит, - что ножка! у нее коса, - говорит, - хороша.
      Известно, на игру не смотрят; только все промеж себя разговаривают. А Федотка свое дело помнит: знай с накатцем сыграет, а те промах али вовсе на себя. И зашиб по шести рублей с брата. С князем-то у них Бог знает какие счеты были, никогда друг другу денег не платили, а Нехлюдов достал две зелененьких, подает ему.
      - Нет, - говорит, - я не хочу с тебя денег брать. Давай простую сыграем:
      китудубль, то есть: либо вдвое, либо ничья.
      Поставил я шаров. Федотка вперед взял, и стали играть. Нехлюдов-то бьет, чтоб пофорсить; другой раз на партии стоит: нет, - говорит, - не хочу, легко, мол, слишком; а Федотка свое дело не забывает, знай себе подбирает. Известно, игру скрыл, да как будто невзначай и выиграй партию.
      - Давай, - говорит, - еще на все.
      - Давай.
      Опять выиграл.
      - С пустяков, - говорит, - началось. Я не хочу у тебя много выигрывать. Идет на все?
      - Идет.
      Оно как бы ни было, пятидесяти-то рублей жалко. Уж Нехлюдов просит: "давай на всю". Пошла да пошла, дальше да больше, двести восемьдесят рублей на него и набил. Федотка сноровку знает: простую проиграет, а угол выиграет. А князь сидит, видит, что дело в серьез пошло.
      - Асе,<<1>> - говорит, - асе.
      Какой! все куш прибавляют.
      Наконец тому дело вышло, за Нехлюдовым пятьсот с чем-то рублей. Федотка кий положил, говорит:
      - Не довольно ли? я устал, - говорит.
      А сам до зари готов играть, только б денежки были... политика, известно. Тому еще пуще хочется: давай да давай.
      - Нет, - говорит, - ей Богу, устал. Пойдем, - говорит, - наверх; там реванш возьмешь.
      А наверху у нас в карты играли господа. Сначала преферансик, а там глядишь - любишь не любишь пойдет.
      Вот с того самого числа так его Федотка окрутил, что начал он к нам каждый день ездить. Сыграет партию-другую, да и наверх, да и наверх.
      Уж что там у них бывало, Бог их знает; только что совсем другой человек стал, и с Федоткой все пошло заодно. Прежде, бывало, модный, чистенький, завитой, а нынче только с утра еще в настоящем виде; а как наверху побывал, придет взъерошенный, сюртук в пуху, в мелу, руки грязные.
      Раз этаким манером приходит оттуда с князем, бледный, губы трясутся, и спорит что-то.
      - Я, мол, не позволю ему говорить мне (как бишь он сказал?)... что я не великатен, что ли, и что он моих карт не будет бить. Я, - говорит, - ему десять тысяч заплатил, так он мог бы при других-то быть осторожнее.
      - Ну, полно, - говорит князь: - стоит ли на Федотку сердиться?
      - Нет, - говорит, - я этого так не оставлю.
      - Перестань, - говорит, - как можно до того унижаться, что с Федоткой иметь историю!
      - Да ведь тут были посторонние.
      - Что ж, - говорит, - посторонние? Ну, хочешь, я его сейчас заставлю у тебя прощенья просить?
      - Нет, - говорит.
      И забормотали что-то по-французски, уж я не понял. Что ж? тот же вечер с Федоткой вместе ужинали, и опять дружба пошла.
      Хорошо. Придет другой раз один.
      - Что, - говорит, - хорошо я играю?
      Наше дело, известно: потрафлять каждому надо; скажешь: хорошо, - а какой хорошо, стучит дуром, а расчету ничего нет. И с того самого время, как о Федоткой связался, все на деньги играть стал. Прежде не любил ни на что, - ни на кушанье, ни на шампанское. Бывало, князь скажет:
      - Давай на бутылку шампанского.
      - Нет, - говорить - я лучше так велю принести... Гей! дай бутылку.
      А нынче все на интерес стал играть. Ходит, бывало, день деньской у нас, или с кем в бильярд играет, или наверх пойдет. Я себе и думаю: что же другим, а не мне все будет доставаться?
      - Что, - говорю, - сударь, со мной давно не играли?
      Вот и стали играть.
      Как набил я на него полтинников десять, - на квит, - говорю, - хотите, сударь?
      Молчит. Не то что прежде дурака сказал. Вот и стали играть на квит да на квит. Я на него рублей восемьдесят и набил. Так что ж? Каждый день со мной играть стал.
      Того и ждет, бывало, чтобы не было никого, а то, известно, при других стыдно ему с маркелом играть. Раз как-то погорячился он, а рублей уж за ним с шестьдесят было.
      - Хочешь, - говорит, - на все?
      - Идет, говорю.
      Выиграл я.
      - Сто двадцать на сто на двадцать?
      - Идет, - говорю.
      Опять выиграл.
      - Двести сорок на двести на сорок? - Не много ли будет? - говорю.
      Молчит. Стали играть: опять моя партия.
      - Четыреста восемьдесят на четыреста на восемьдесят?
      Я говорю:
      - Что ж, сударь, мне вас обижать. Сто-то рубликов пожалуйте; а то пусть так будут.
      Так он как крикнет! А ведь какой тихий был.
      - Я, - говорит, - тебя исколочу. Играй или не играй.
      Ну, вижу, делать нечего.
      - Триста восемьдесят, - говорю, - извольте.
      Известно, хотел проиграть.
      Дал я сорок вперед. У него пятьдесят два было, у меня тридцать шесть. Стал он желтого резать, да и положи на себя восемнадцать очков, а мой - на перекате стоял.
      Ударил я так, чтоб выскочил шар. Не тут-то было, он дуплетом и упади. Опять моя партия.
      - Послушай, - говорит, - Петр (Петрушкой не назвал), я тебе сейчас не могу отдать всех, а через два месяца хоть три тысячи могу заплатить.
      А сам весь кра-асный стал, дрожит ажно голос у него.
      - Хорошо, - говорю, - сударь.
      Да и поставил кий. Он походил, походил, пот так с него и льет.
      - Петр, - говорит, - давай на все.
      А сам чуть не плачет.
      Я говорю:
      - Что, сударь, играть!
      - Ну, давай, пожалуйста.
      И сам кий мне подает. Я взял кий да шары на бильярд так шваркнул, что на пол полетели: известно, нельзя не пофорсить; говорю:
      - Давай, сударь.
      А уж он так заторопил, что сам шар поднял. Думаю себе: "Не получить мне семисот рублей; все равно проиграю". Стал нарочно играть. Так что же?
      - Зачем, - говорит, - нарочно дурно играешь?
      А у самого руки дрожат; а как шар к лузе бежит, так пальцы растаращит, рот скривит да все к лузе и головой-то и руками тянет. Уж я говорю:
      - Этим не поможешь, сударь.
      Хорошо. Как выиграл он эту партию я говорю:
      - Сто восемьдесят рубликов за вами будет да полтораста партий; а я, мол, ужинать пойду.
      Поставил кий и ушел.
      Сел я себе за столик против двери, а сам смотрю: что, мол из него будет? Так что ж? Походит, походит - чай думает: никто на него не глядит - да за волосы себя как дернет, и опять ходит, бормочет все что-то, да опять как дернет.
      После того дней с восемь не видать его было. Пришел в столовую раз, угрюмый такой, и в бильярдную не зашел.
      Увидал его князь:
      - Пойдем, - говорит, - сыграем.
      - Нет, - говорит, - я больше играть не буду.
      - Да полно! пойдем.
      - Нет, - говорит, - не пойду.
      Тебе, - говорит, - добра не сделает, что я пойду, а мне дурно от этого будет.
      Так и не ходил дней с десять еще. А потом на праздниках как-то заехал, во фраке, видно в гостях был, и целый день пробыл: все играл; на другой день приехал, на третий... Пошло по-старому. Хотел я было с ним еще поиграть, так - нет, - говорит, - с тобой играть не стану. А сто восемьдесят рублей, что я тебе должен, приди ко мне через месяц: получишь.
      Хорошо. Пришел к нему через месяц.
      - Ей-Богу, - говорит, - нет, а в четверг приди.
      Пришел я в четверг. Славную такую квартерку занимал.
      - Что, - говорю, - дома?
      - Почивает, - говорят.
      Хорошо, подожду.
      Камердин у него из своих был - старичок такой седенький, простой, ничего политики не знал. Вот и поразговорились мы с ним.
      - Что, - говорит, - мы тут живем с барином! Совсем замотались, и никакой им ни чести, ни пользы нет от Петербургу от этого. Из деревни ехали, думали: будем как при покойнике барине, царство небесное, по князьям, по графам да по генералам ездить; думали: возьмем себе какую из графинь кралю, с приданым, да и заживем по-дворянски; а выходит на поверку, что мы только по трахтирам бегаем - совсем плохо! Княгиня-то Ртищева ведь нам тетка родная, а князь Воротынцев тятенька хресный. Что ж? только на Рождество был раз, да и носу не кажет. Уж ихние люди и то смеются мне: что, мол, ваш барин-то, видно, не в папеньку пошел. Я раз и говорю ему:
      - Что, сударь, к тетеньке не изволите ездить? Они скучают, что вас давно не видали.
      - Скучно, - говорит, - там, Демьяныч!
      Поди ты! только и веселья нашел, что в трахтире. Хоть бы служил что ли, а то нет: занялся картами да прочим, а уж евти дела никогда к добру не поведут...
      Э-эх! пропадаем мы, так, ни за грош пропадаем!.. У нас от барыни-покойницы, царство небесное, богатейшее именье осталось: тысяча душ слишком, тысяч на триста лесу было. Все заложил теперь, лес продал, мужичков разорил, и все нет ничего. Без господина, известно, управляющий сам больше господина... дерет с мужика последнюю шкуру, да и шабаш. Ему что? набить бы только карман, а там хоть с голоду все помирай. Намедни пришли два мужичка, жалобы принесли от всей вотчины.
      - Разорил, - говорят, - в конец мужиков.
      Что ж? прочитал жалобы, дал по десяти рублей мужичкам. - Я, - говорит, - сам скоро буду. Получу деньги, - говорит, - расплачусь, тогда уеду.
      А где расплатиться, когда мы все долги делаем! Ведь много ли, мало ли, тут зиму прожили, тысяч восемьдесят спустили; а теперь в доме рубля серебром нету! А все от добродетели своей. Уж такой простой барин, что и сказать нельзя. От этого самого и пропадает, так вот ни за что пропадает.
      И сам чуть не плачет, старик-то. Такой старик смешной.
      Проснулся часу в одиннадцатом, позвал меня.
      - Не прислали мне, - говорит, - денег, только я виноват. Затвори, - говорит, - дверь.
      Я затворил.
      - Вот, - говорит, - возьми часы или булавку брильянтовую и заложи их. Тебе, - говорит, - за них больше ста восьмидесяти рублей дадут, а когда я получу деньги, то выкуплю, - говорит.
      - Что ж, - я говорю, - сударь, коли денег у вас нет, нечего делать: пожалуйте хоть часы. Я для вас могу уважить.
      А сам вижу, что часы рублей триста стоят.
      Хорошо. Заложил я часы за сто рублей, а записку ему принес.
      - Восемьдесят, - говорю, - рублей за вами будут; а часы сами извольте выкупить.
      Так и по сие время восемьдесят рублей моих денег за ним осталось.
      Таким-то родом стал он к нам опять каждый день ходить. Уж не знаю, какие у них промеж себя расчеты были, только все вместе с князем езжали. Или с Федоткой наверх пойдут играть. И тоже какие-то у них втроем мудреные счеты были: тот тому дает, тот тому дает; а кто кому должен, не разберешь никак.
      И бывал он таким манером у нас два года, почитай, что каждый день, только вид уж свой потерял: бойкой стал и другой раз до того доходил, что у меня по целковому занимал извозчику отдать; а по сту рублей с князем партию играли.
      Скучный, худой, желтый стал. Приедет, бывало, абсинту сейчас рюмочку велит подать, канапе закусит, да портвейном запьет; ну, и повеселей как будто.
      Приезжает раз перед обедом, на маслянице дело было, и стал с каким-то гусаром играть.
      - Хотите, - говорит, - заинтересовать партию?
      - Извольте, - говорит. - На что?
      - Бутылку Клодвужо, хотите?
      - Идет.
      Хорошо. Гусар выиграл, и пошли кушать. Сели за стол; только Нехлюдов и говорит:
      - Simon! бутылку Клодвужо; да смотри, согреть хорошенько.
      Simon ушел, приносит кушанье, бутылки нет.
      - Что ж, говорит, вино?
      Simon побежал, приносит жаркое.
      - Подавай же вино, - говорит. Simon молчит. - Что ты с ума сошел! мы уж кончаем обедать, а вина нет. Кто ж его пьет с десертом?
      Побежал Simon.
      - Хозяин, - говорит, - вас просит.
      Покраснел весь, выскочил из-за стола.
      - Что, - говорит, - ему надо?
      А хозяин стоит у двери.
      - Я, - говорит, - не могу вам больше верить, коли вы мне по счету не заплатите.
      - Да я, - говорит, - вам сказал, что я в первых числах отдам.
      - Как вам угодно, - говорит, - будет; а я в долг не могу беспрестанно давать и ничего не получать. У меня и так, - говорит, - десятки тысяч в долгах пропадают.
      - Ну, полно, моншер, - говорит, - уж мне-то можно поверить. Пришлите бутылку, а я постараюсь вам поскорее отдать.
      И убежал сам.
      - Что это, вас зачем вызывали? - гусар говорит.
      - Так, - говорит, - просил меня об одной вещи.
      - А славно бы, - говорит гусар, - теперь винца тепленького стакан выпить.
      - Simon, что же?!
      Побежал мой Simon. Опять нет ни вина, ничего. Плохо. Вышел из-за стола, прибежал ко мне.
      - Ради Бога, - говорит, - Петруша, дай мне шесть целковых.
      А на самом лица нет.
      - Нету, - говорю, - сударь, ей-Богу, да ужи так за вами моих много.
      - Я тебе, - говорит, - сорок целковых за шесть через неделю отдам.
      - Коли бы были, - говорю, - я бы несмел отказать, а то, ей-ей, нету.
      Так что же? выскочил, зубы стиснул, кулаки сжал, как шальной по колидору бегает, да по лбу себя как треснет.
      - Ах! - говорит, - Господи! Что это?
      Даже не зашел в столовую, вскочил в карету и ускакал.
      То-то смеху было. Гусар говорит:
      - Где, мол, барин, что со мной обедал?
      - Уехал, - говорят.
      - Как уехал? Что ж он сказать велел?
      - Ничего - говорят, - не велели сказывать: сели, да и уехали.
      - Хорош, - говорит, - гусь!
      Ну, думаю себе, теперь долго ездить не будет, после то есть сраму такого. Так нет. На другой день в вечеру приезжает. Пришел в бильярдную и ящик какой-то с собой принес. Снял пальто.
      - Давай играть, - говорит. Глядит исподлобья, сердитый такой.
      Сыграли партийку.
      - Довольно, - говорит, - поди принеси мне перо и бумаги: письмо нужно написать.
      Я, ничего не думамши, не гадамши, принес бумаги, положил на стол в маленькую комнату.
      - Готово, - говорю, - сударь.
      Хорошо. Сел за стол. Уж он писал, писал, бормотал все что-то, вскочил потом нахмуренный такой.
      - Поди, - говорит, - посмотри, приехала ли моя карета?
      Дело в пятницу на Масляной было, так никого из гостей не было: все по балам.
      Я пошел было узнать о карете, только за дверь вышел:
      - Петрушка! Петрушка! - кричит, точно испужался чего.
      Я вернулся. Смотрит, он белый, вот как полотно, стоит, на меня смотрит.
      - Звать, - говорю, - изволили, сударь?
      Молчит.
      - Что, - говорю, - вам угодно?
      Молчит.
      - Ах, да! давай еще играть, - говорит.
      Хорошо. Выиграл он партию.
      - Что, - говорит, - хорошо я научился играть?
      - Да, - я говорю.
      - То-то. Поди, - говорит, - теперь, узнай, что карета?
      А сам по комнате ходит.
      Я себе, ничего не думая, вышел на крыльцо: вижу, кареты никакой нет, иду назад.
      Только иду назад, слышу, кием ровно стукнул кто-то. Вхожу в бильярдную: пахнет что-то чудно.
      Глядь: а он на полу лежит, ве-есь в крови, и пистоль подле брошена. Так я до того испужался, что слова сказать не мог.
      А он дрыгнет, дрыгнет ногой, да и потянется. Захрапел потом, да и растянулся вот этаким родом.
      И отчего такой грех с ними случился, что душу свою загубил, то есть Бог его знает; только что бумагу эту оставил, да и то я никак не соображу.
      Уж чего не делают господа!.. Сказано, господа... Одно слово: - господа.
      "Бог дал мне все, чего может желать человек: богатство, имя, ум, благородные стремления. Я хотел наслаждаться и затоптал в грязь все, что было во мне хорошего.
      "Я не обесчещен, не несчастен, не сделал никакого преступления; но я сделал хуже: я убил свои чувства, свой ум, свою молодость.
      "Я опутан грязной сетью, из которой не могу выпутаться и к которой не могу привыкнуть. Я беспрестанно падаю, падаю; чувствую свое падение и не могу остановиться. Мне легче бы было быть обесчещенным, несчастным или преступным:
      тогда было бы какое-то утешительное, угрюмое величие в моем отчаянии. Ежели бы я был обесчещен, я бы мог подняться выше понятий чести нашего общества и презирать его. Ежели бы я был несчастлив, я бы мог роптать. Ежели бы я сделал преступление, я бы мог раскаянием или наказанием искупить его; но я просто низок, гадок, знаю это - и не могу подняться.
      "И что погубило меня? Была ли во мне какая-нибудь сильная страсть, которая бы извиняла меня? Нет.
      "Семерка, туз, шампанское, желтый в середину, мел, серенькие, радужные бумажки, папиросы, продажные женщины - вот мои воспоминания!
      "Одна ужасная минута забвения, низости, которой я никогда не забуду, заставила меня опомниться. Я ужаснулся, когда увидел, какая неизмеримая пропасть отделяла меня от того, чем я хотел и мог быть. В моем воображении возникли надежды, мечты и думы моей юности. "Где те светлые мысли о жизни, о вечности, о Боге, которые с такою ясностью и силой наполняли мою душу? Где беспредметная сила любви, отрадной теплотой согревавшая мое сердце? Где надежда на развитие, сочувствие ко всему прекрасному, любовь к родным, к ближним, к труду, к славе? Где понятие об обязанности?
      "Меня оскорбили - я вызывал на дуэль и думал, что вполне удовлетворил требованиям благородства. Мне нужны были деньги для удовлетворения своих пороков и тщеславия - я разорил тысячи семейств, вверенных мне Богом, и сделал это без стыда, - я, который так хорошо понимал эти священные обязанности. Бесчестный человек сказал мне, что у меня нет совести, что я хочу красть, - и я остался его другом, потому что он бесчестный человек и сказал мне, что он не хотел меня обидеть. Мне сказали, что смешно жить скромником, - и я отдал без сожаления цвет своей души - невинность - продажной женщине. Да, никакой убитой части моей души мне так не жалко, как любви, к которой я так был способен. Боже мой! Любил ли хоть один человек так, как я любил, когда еще не знал женщин!
      "А как я мог быть хорош и счастлив, ежели бы шел по той дороге, которую, вступая в жизнь, открыли мой свежий ум и детское, истинное чувство! Не раз пробовал я выйти из грязной колеи, по которой шла моя жизнь, на эту светлую дорогу. Я говорил себе: употреблю все, что есть у меня воли, - и не мог. Когда я оставался один, мне становилось неловко и страшно с самим собой. Когда я был с другими, я забывал невольно свои убеждения, не слыхал более внутреннего голоса и снова падал.
      "Наконец я дошел до страшного убеждения, что не могу подняться, перестал думать об этом и хотел забыться; но безнадежное раскаяние еще сильнее тревожило меня.
      Тогда мне в первый раз пришла страшная для других и отрадная для меня мысль о самоубийстве.
      "Но и в этом отношении я был низок и подл. Только вчерашняя глупая история с гусаром дала мне довольно решимости, чтобы исполнить свое намерение. Во мне не осталось ничего благородного - одно тщеславие, и из тщеславия я делаю единственный хороший поступок в моей жизни.
      "Я думал прежде, что близость смерти возвысит мою душу. Я ошибался. Через четверть часа меня не будет, а взгляд мой нисколько не изменился. Я так же вижу, так же слышу, так же думаю; та же странная непоследовательность, шаткость и легкость в мыслях, столь противоположная тому единству и ясности, которые, Бог знает зачем, дано воображать человеку. Мысли о том, что будет за гробом, и какие толки будут завтра о моей смерти у тетушки Ртищевой, с одинаковой силой представляются моему уму.
      "Непостижимое создание человек!"
 




© 2007-2016. ООО «Пирамида 26». Бильярдная фабрика «Пирамида 26». Бильярдный стол с доставкой по России. Купить бильярдный стол.


Инстраграм Бильярдной Фабрики Пирамида 26 Интернет-магазин бильярдной фабрики Пирамида 26 в Яндекс.Директ Бильярдная фабрика Пирамида 26 на Яндекс.Карты Rambler's Top100